Ну и история! Элиза Ожешко на кушетке Фрейда


Жительница Гродно, которая дождалась номинации на Нобеля, добилась развода в далёком 1869-м, зарабатывала на жизнь любимым делом – писательством – и не ходила в костёл, потому что увлекалась теософией. Она жила, как хотела. Но это не принесло ей счастья. Великая польская писательница Элиза Ожешко жаловалась на странные, беспричинные приступы меланхолии, которые преследовали её до конца дней.

Насколько реально поставить диагноз спустя 100 лет после смерти?

На нарекания Элизы, которые повторялись в письмах к друзьям, обратила внимание польская исследовательница литературы Данута Данек (Danuta Danek). Эти состояния были «загадкой жизни и души», как писала сама Ожешко. У неё не было возможности пойти к психоаналитику. Данута Данэк решила устранить это упущение и спустя столетие после смерти писательницы «посадить» её на кушетку Зигмунда Фрейда. Другими словами, госпожа профессор попыталась взглянуть на втобиографические записи и творчество писательницы глазами психоаналитика. И прежде всего на те, что касались детства.

В 42 года Элиза Ожешко пережила сильный душевный кризис, во время которого её посещали мысли о самоубийстве. Но здесь причина была понятна: неразделённое чувство, разочарование поведением любимого человека (в чём она признавалась в одном из своих писем). Во всех других случаях она не могла рационально объяснить внезапное отчаяние, которое охватывало её чаще всего под влиянием печальных звуков: фортепиано, шарманки, протяжного понукания скота в поле, монотонного боя часов, похоронного звона.

Всю жизнь носила траур

Зигмунд Фрейд в эссе «Траур и меланхолия» («Trauer Und Melancholie») сравнил состояние меланхолии с трауром. Данута Данек приходит к выводу, что вся жизнь Элизы Ожешко была долгим трауром – по тем, кто умер или отдалился от неё.

В статьях, посвящённых жизни и творчеству писательницы, обязательно упоминается о её красивой и деспотичной матери Франциске Павловской, которая после смерти первого мужа недолго пробыла вдовой. Заключив второй брак, она отдалилась от детей, вела в Гродно насыщенную светскую жизнь. Будучи горячей польской патриоткой, с дочерьми – Элизой и её старшей сестрой Клементиной (которая умерла в возрасте 13 лет) – разговаривала исключительно по-французски.

В письмах и воспоминаниях Ожешко никогда не жаловалась на мать, всего раз назвав её деспотичной в вопросах этикета. Болезненный недостаток внимания самого близкого человека Данута Данек обнаруживает в метафорах и сюжетах из текстов писательницы. Хотя бы в автобиографическом упоминании о написанном в детстве диктанте. Когда вместо предложения «Мать пошла на рынок, чтобы принести детям яйца, хлеб, мясо» Элиза, сама не зная почему, вывела: «Мать пошла в сад, чтобы принести детям розы, лепестки роз». Далее Элиза описывает, что дети обрывают лепестки, а из них высыпаются жемчужины, что, по мнению исследовательницы, является символами похвалы и признания, которых так не хватало девочке в отношениях с матерью. В заметках Ожешко о детстве часто встречается также метафора пустого гнезда.

Еще девочкой Элиза написала рассказ «Похоронный звон» («Dzwon pogrzebowy»). Она сама удивлялась, что придумала такой сюжет, ведь раньше никогда не слышала звуков, сопровождающих траурный кортеж. Данута Данек полагает, что, поскольку будущей писательнице было всего 2 года, когда та потеряла отца, то вполне возможно, что колокол звучал тогда и это «записалось» в подсознании ребенка.

Хотела освободить крестьян, поскольку чувствовала себя Золушкой

После смерти сестры 10-летняя Элиза попала на воспитание в девичий пансион в Варшавском монастыре сестёр-сакраменток и провела там пять лет. За это время, вспоминала она, мать ни разу её не навестила. Почти сразу после окончания учебы, в 16 лет, будущую писательницу выдали замуж за Петра Ожешко. Брак, как известно, был несчастливым и закончился для одной из самых желанных невест Гродненской губернии (так писала о себе Ожешко, имея в виду богатое приданое) тяжёлым финансовым положением. И хотя в воспоминаниях мы читаем, что замуж Элиза вышла по своему желанию, Данута Данек находит в повестях «Последняя любовь» («Ostatnia miłość»), «Дневник Вацлавы» («Pamiętnik Wacławy») и «Пан Граба» («Pan Graba») метафоры насилия и преступления, совершённого матерью над собственным ребёнком.

На писательской кушетке – Гоголь, Пушкин и Толстой

Использование прикладного психоанализа при исследовании литературных произведений и жизненного пути писателей изобретено не в последнее время. Этим занимался ещё сам Зигмунд Фрейд. Психоанализ опирается прежде всего на выявлении бессознательного в значениях слов, поступков и продуктов воображения (снов, фантазий, бредов) субъекта. В основе метода лежит прежде всего анализ так называемых «свободных ассоциаций» этого субъекта  его свободные, «не подвергнутые цензуре» высказывания в связи с определенной темой. Например, чтобы стала понятной скрытая суть сна, пациент должен высказать всё, что приходит ему в голову в связи с приснившимся.

По словам американского профессора Дэниэла Ранкура-Лаферье (Daniel Rancour-Laferriere), учёный, занимающийся психоанализом литературного произведения, часто просто не в состоянии встретиться с автором и склонить его к свободным ассоциациям. И этим нарушает основное правило психоанализа. Но, продолжает учёный, правила существуют для того, чтобы их нарушать. И приводит в качестве примера Фрейда, который собственноручно «поставил диагноз» Шекспиру, Достоевскому и Леонардо да Винчи. В случае с литературными произведениями (и вообще с текстами) свободные ассоциации заменяются характерами героев и языковыми средствами автора.

Можно ли относиться серьезно к результатам, полученным при психоаналитическом изучении литературы? Дэниэл Ранкур-Лаферье пишет, что твёрдого критерия нет, как нет его в других направлениях литературоведения (формализме, структурализме и т.д.). «Есть только нормальное литературоведение любого направления плюс психоаналитическое осмысление ассоциаций, которые в читателе вызывает определённый персонаж, автор, сюжет…». Сам Ранкур-Лаферье «посадил на кушетку» целую плеяду классиков русской литературы, среди них Гоголь, Достоевский, Лермонтов, Набоков, Пушкин, Толстой.

Кстати, в один год со Львом Толстым и Генрихом Сенкевичем нашу героиню Элизу Ожешко номинировали на Нобелевскую премию. Тогда, в 1905-м, она проиграла своему соотечественнику. 

Мнение автора может не совпадать с мнением редакции.

Другие записи
Комментарии